Дитина, що вбиває власного левіафана. Критика «постліберального порядку»

Якщо вам сподобався цей матеріал – ви можете поширити його в соцмережах

Прочитав одну прекраснейшую статью, у меня возникло ощущение того, что даже самые крутые авторы, ресерчеры или научные деятели политической мысли остаются в рамках нынешнего социального дискурса, где есть четкое определение «хорошего» и «плохого». Причем, по обе стороны этого дискурса – что националисты, что либералы/социалисты.

Собственно, по версии The Economist и Юваля Ной Харари, расширение националистических и религиозных настроений является чем-то плохим, ибо они критикуют достижения либерального мирового порядка (рост всеобщего благосостояния), ввергнут мир в состояние постоянных конфликтов между «изолированными крепостями-государствами», и снова будут боль-страдание всего человечества от национализмов. Или Крестовых Походов, выбирайте сами.

И, буду откровенен со своими читателями – у меня очень сильно припекло от подобного рассуждения. Даже не сколько с того факта, что так рассуждают, а с того факта, что так рассуждает вроде бы достаточно грамотный человек, автор бестселлера, профессор.

Ну, ничего. Позволю себе – обычному студенту, что в поисках выхода за рамки нынешнего социального черно-белого дискурса, покритиковать немножечко успешного человека. А ведь я хотел купить книгу «Sapiens: Краткая История Человечества».

***

Начнем мы, наверное, с самого начала. А именно с вопроса – кто такой ребенок и Левиафан, как он с ним связан и почему он убивает его?

А ребенком у нас выступает либеральная демократия, в то время как Левиафаном, что дал рождению этому ребенку – национализм.

Вопреки тому, что в нашем социальном дискурсе считается, что либерализм и национализм – противопоставляющие друг друга явления, они невероятно тесно связаны друг с другом. Сам Харари это признает, только вот, видимо, не до конца понимает почему это актуально до сих пор.

Так почему же?

Для этого нам придется вернуться во времена, которые сформировали современную Европу. Ну, то есть, с самого начала Средневековья, да.

Так уж вышло, что с начала оного вплоть до начала эпохи Абсолютизма в Европе господствовал феодализм как форма политической власти. Сам феодализм образовался из германского племенного строя, в котором идентификация ограничивалась принадлежностью к своему племени (трайбализм, если позволите), а иерархия имела примитивную вертикаль, где во главе был Вождь, за ним – полководцы, за ними – простой народ. После Великого Переселения Народов было образовано ряд обширных варварских королевств, в которых вождь новоприобретенных земель одаривал своих верных полководцев землями, и те становились герцогами. Те же одаривали своих верных слуг, и они становились графами, действие повторить. 

Примитивная вертикаль власти трайбализма была заменена на более обширный и сложный феодализм, который позволял держать территории под контролем короны более эффективно за счет лояльности нижестоящих феодалов. Эта лояльность вырабатывалась путем расширения территориальных владений феодалов в завоеваниях, денонсации нелояльных и возвышения молодых графов. Стоит также отметить и тот факт, что сам по себе феодальный класс был крайне изолирован политически от подвластного им народа. Так, сам народ не мог никак влиять на политические процессы и был максимально зависим от локального феодала. Стоит отметить, что коммуникации были слишком медленными, а количество населения на одного вассала было не столь велико для того, чтобы оное могло как-либо активно выражать собственное недовольство при любом удобном случае. К тому же, стоит также понимать, что твой милорд и его рать были потенциально ГОРАЗДО лучше оснащены чем рядовой крестьянин. Именно потому условный Жан из под-Реймса не мог просто так взять собственные вила, взять Ганса из соседнего баронства в Эльзасе и пойти вершить эффективное(!) правосудие над зажравшимися буржуа лордами на постоянной основе.

Я ни в коем случае не отрицаю, что при феодализме не было крестьянских восстаний или не было моментов великой нелояльности по отношению к королю. Но я позволю себе тут апеллировать не к проблемам самого феодализма, а к проблемам руководящего аппарата при феодализме, а именно к той знати, что не понимала меры и нужд собственного народа и к тем королям, что не понимала меры и нужд собственных вассалов. Однако, если не брать в расчет те внутренние конфликты, что были вызваны эгоизмом и непомерной амбициозностью власть имущих и желающих большего, вызванные кризисами империй (как, допустим, перманентные религиозные и династические разборки Византии начиная с VIII-IX ст., падение Омейядов и возвышение Аббасидов в Халифате или немногочисленные гражданские войны в крупных королевствах, как Гражданская Война во Фландрии перед Столетней Войной) – я могу с абсолютной уверенностью заявить об эффективности феодализма в выработке лояльности. Немногочисленные феодалы служат монарху, монарх следит за балансом сил и влияний, а обычный народ никак не влияет на уровень вырабатываемой лояльности.

Но потом произошло два равнозначных и взаимосвязанных, по моему мнению, события, которые толкали европейских монархов к реформе феодализма. Для удобства восприятия я позволю себе разделить эти два события на политическую и военную категории.

Политические событие, что произошло и заставило Европу содрогаться вплоть до 1683 года – это падение Византийской Империи. А если точнее – восход Османской Империи.

Османская Империя, в отличии от европейских монархий, не была феодализмом в чистом виде, а после 1453 – перестала ею быть. Вовсе наоборот – она была прародителем европейского абсолютизма и родителем бюрократии, которая подарило ей необычайную мощь. Административное деление в самой Империи делилось на санджаи, которые управлялись де-юре сыновьями султана, но, по факту – назначаемыми султаном губернаторами, задачами которых были эффективное управление территориями, сбор налогов и набор войск. На только что завоеванные санджаи назначались коллаборационисты из старых элит для исключения возможностей восстаний, а спустя поколение-второе назначались либо уже ассимилировавшиеся элиты, либо непосредственно сами анатолийцы. Совмещение данной политики с административными методами управления, прямой подотчётностью Султану и достаточно либеральной торговой политикой позволяла Османскому Левиафану генерировать одновременно лояльность и финансы, что делало оного угрозой всему континенту вплоть до осады Вены.

Это стало одним из главнейших факторов реформации политической власти в ряде европейских стран, наряду с значительным снижением влияния Церкви после 1527 года (который я позволю себе упомянуть вскользь) и распространением огнестрельного оружия (о чем мы поговорим чуточку позже). Так, монархи начали постепенно опираться не на устаревший класс феодалов, а на возмущенный народ от правления этих самых феодалов, параллельно консолидируя власть оных в свои руки. Хорошим примером этому будет путь Луи XIII/Ришелье – Луи IV, которые постепенно отняли удельную власть феодалов (при этом оставив широкие привилегии). Это необходимо было для как раз компенсации финансов за счет лояльности знати через уменьшение влияния оных в феодальной вертикали власти. К тому же, стоит упомянуть и разработку механизмов, увеличивающие автоматизацию производства, что приводит нас к появлению класса буржуа – незнатных мануфактурщиков и торговцев, которые, в будущем, станут главным двигателем в рождении либерализма.

Второй же причиной реформы феодального строя в Европе стало как раз распространение огнестрельного оружия. Дешевое в производстве, легкое в управлении, им можно было давать его любому крестьянину и, при базовой подготовке, кидать в бой против врагов короля. Так, смысл в феодалах, что имели деньги и были основным костяком любой средневековой армии из-за своих тяжелых лат – просто терялся, ибо теперь какого-то Жана де Сайонару, который тренировался с 7 лет мастерству меча, может убить не равный по опыту Людовик фон Кекенсбург в честной дуэли раз на раз, а обычный Ганс из Мухосрансберга, который год назад взял винтовку, и параллельно еще его брат и дядя, что стоят рядом с ним.

Таким образом, феодалы просто не могли выполнять свою часть социального контракта со своим сюзереном – выставлять войска за свой счет и вести их в бой в час нужды, ибо теперь короли могли это делать сами. Так абсолютизм был рожден.

Появление огнестрельного оружия стало настолько значимым событием для Европы, что оно смогло даже уничтожить старый порядок международных отношений в результате Тридцатилетней Войны. Воистину великая война, что унесла около 6 миллионов человеческих жизней, заставило пересмотреть причины по которым люди могут друг другу объявлять войны. Так была рождена Вестфальская система международных отношений, в которой одним из главных пунктов было уважение государственного суверенитета. Не то, что это прямо прекратило все войны и все стали жить в мире, но это значительно сильно повлияло на количество конфликтов между странами, и с тех пор короли не могли просто так взять и кинуться в войну за наследие Фландрии только потому что род тамошнего монарха прекратился и теперь нужно было определить, кто кому там ближе родственник и кому эти территории будут платить налоги. Точнее как – могли, но инкорпорировать эти территории по вассальному признаку отныне не могли, ибо нарушал другой пункт этой системы – баланс сил.

Так или иначе, когда у государств появились более-менее четкие границы их владений, а вертикаль власти заканчивалась не на индивидуумах-феодалах, а на народе, что подчинялся монарху, встает логичный вопрос – что делать со всем этим? Как объединить людей, дабы они могли сражаться под одной короной?

Так, непроизвольно, было создано самое мощное оружие наций. То, что будет приносить большее количество бед людям с начала тех пор и по сей день – национализм.

То, что объединяет какую-то группу людей под одни знамена по одному признаку. То, ради чего люди будут сражаться против кого-то, вкладывая в это собственную ненависть и презрение. То, что сделает войны еще более кровопролитными и жестокими даже несмотря на то, что Вестфальский Мир сделает их более редкими.

Но даже в руках абсолютных монархов это оружие было не столь эффективным, ибо его наибольший потенциал раскроется в XIX-XX ст., когда либерализм захватит умы студентов и интеллигенции, а когда-то безродные буржуа и торговцы сконцентрируют в своих руках силу, с помощью которой будут влиять на политику монарха или республики – деньги. Но что, в конце концов, дало им эту самую силу?

Комбинация национализма и либерализма – таков будет мой ответ. Национализм, что начал свое активное развитие в XVIII столетии, заставил монархов и элиту активно взаимодействовать с буржуазией, что концентрировала в своих руках все больше силы, и народом, что были лишены посредников в виде хозяев-феодалов – для достижения собственных целей. Этой целью было развитие идентичности, которое бы отличало подчиненного короля Франции и подчиненного царя Московского, обособляло и наделяло эту самую идентичность уникальными характеристиками.

Но, в итоге – почему этот вопрос стал актуальным?

Ранее, в национальной идентичности не было особо сильной нужды. Во первых – монархам было искренне все равно, кто ты по этносу – главное, чтобы ты был лояльным, был одной веры и платил дань именно ему. И, как я отмечал ранее – сама вертикаль власти заканчивалась на индивидах-феодалах низшего сословия, то бишь баронами. Во вторых – влияние церкви до 1527 года было чрезвычайно великим, а созданного церковью нарратива религиозного идентаризма – вплоть до 1648 года, потому идентификация происходило даже не сколько по национальности, сколько по вероисповеданию. Как показала историческая практика – если среднему французу-католику в XVI-XVII ст. предстоит ненавидеть суннита, француза-гугенота и испанца, то он поставит сначала на первое место гугенота, затем суннита, и только потом – испанца.

После ослабления этого самого нарратива путем относительной победы Протестантской Лиги в Тридцатилетней образовался вакуум политики идентичности, который необходимо было чем-то заполнить. Восстановить прежний подход не представлялся просто напросто возможным, ибо раны от Реформации и Контрреформации уничтожили нарратив католического единства, а один из важнейших оплотов веры – Франция, несмотря на поддержку католиков внутри страны – активно воевала с Австрией и Испанией исходя не сколько из идеологического характера, а сколько из прагматического нежелания усиления Габсбургов.

Потому вскоре пришедший национализм помог государям решить массу вопросов, что встали у них уже после вышеупомянутой войны. Идентификация теперь ограничивалась владениями короля, в которых она господствовала, и включала в себя наиболее выраженные характеристики для проживающего на той земле народностей. Зачастую, в эти характеристики входили понятия господствующей культуры и языка.

С начала XVIII столетия, когда абсолютизм достигает пика собственного могущества, монархи начинают проводить реформы для увеличения эффективности государственного аппарата, что начинает вызывать огромное возмущение старых элит, ибо их привилегии отбираются и вообще – раньше было лучше. Параллельно с этим, ряд философов (салам Вольтеру, Адаму Смиту, Локку и Бентаму) формируют идею либерализма, который будет доминировать в колониальных империях через столетие. Почему? Ну, тут стоит вспомнить одну войну за Независимость и другую Великую Революцию, в которых упрямство этих старых элит довели, в лучшем случае, до некоторых материальных лишений, а в другом случае – голову сносило. Все это вселило страх повторение подобных сценариев еще где-то окромя США и Франции. Причем, небезосновательно, ибо Весна Народов только усугубит ситуацию.

Так, либерализм, который вводит концепцию свободы и равенства, а также свободной торговли – начинает минимизировать абсолютную власть монархов. Помните безродных буржуа? Так вот, благодаря колониализму и промышленной революции они могут генерировать гораздо большее количество финансов. Достаточное для того, чтобы когда-то абсолютные монархи просили у них деньги для реализации их собственных проектов. В обмен, буржуазия требовала более активное представления собственных интересов, в том числе – и в парламенте. К тому же, сам народ, что все больше и больше начинает быть связанными с буржуазией, становится более образованным (временами – за их счет), и их самих просто-напросто становится элементарно больше. Параллельно, идеи либерализма и свежевозникшего марксизма начинают захватывать головы интеллигенции, молодых студентов и рабочих, что начало вызывать реакцию оных на пережитки абсолютизма в европейских странах, что, в последующем, вылилось в Весну Народов. 

В итоге, игнорировать или эффективно контролировать их, соответственно, становится все сложнее и сложнее, плюс страх Французской Революции давит на большую часть континентальных монархий, что стало закономерным следствием ввода обширного избирательного права в большей части государств XIX столетия. Что примечательно, зачастую как раз после 1848 года.

И тут мы подходим к моменту, который объединяет либерализм и национализм воедино – общие интересы.

Для народа, либерализм предлагал всеобщее равенство возможностей и различные свободы, что захватывало умы всех власть неимущих. Национализм же нес в себе идею лучшего будущего для нации, то есть – для всех членов этой самой нации. И тут, если уже сравнивать либеральный национализм и национализм монархов – то даже при поверхностном анализе мы обнаружим, что либеральный национализм выигрывает битву за выживание.

Почему?

С введением парламентаризма, люди, что имели право голоса (электоры) начали чувствовать собственную силу и возможность влиять на процессы в государстве, тем самым защищая и расширяя собственные интересы. До тех пор, пока право голоса как явление было достаточно ограниченным (из-за обычного, для XIX столетия, имущественного ценза), статус-кво мало нарушался из-за преимущественно зажиточного статуса самих электоров, которые, естественно, не были заинтересованы в подрыве оного.

Но, как всегда, после какого-то очень большой катастрофы – приходят революции. Новые технологии, что серьезно развили скорость коммуникаций еще с середины XIX ст., вместе с Октябрьской и Ноябрьской Революцией вселили в правительства победивших союзников страх подобных революций в их государствах, что привело к введению всеобщего мужского избирательного права в оных, как в Великобритании, Италии, Швеции. Таким образом, все больше и больше людей могли влиять на происходящее в государстве путем голосований и референдумов, и все это благодаря грамотному использованию националистических идей всеобщего блага, либеральных идей всеобщего равенства прав, и страха перед радикальными изменениями, к которыми народы Европы не были готовы.

Вполне очевидно, что монархический национализм не мог удовлетворить запросов народа и буржуазии, которые получали гораздо больше при либеральном национализме, ибо изначально ориентировался на расширение блага собственного и блага аристократического класса, что генерируют лояльность по отношению к этому самому монарху.

С другой стороны, есть пример ранней Германской Империи, в которой Бисмарк прекрасно справился с данной проблемой введя политику «прусского социализма», что позволяло генерировать лояльность народа по отношению непосредственно к Прусской и Германской Короне, объединяя монархизм, социализм и национализм, при этом нивелируя влияние либерализма. Но, позволю себе заметить, что подобный пример является уникальным, оттого и должен рассматриваться должным образом.

Но что же, в итоге, произошло такого, из-за чего либерализм вынужден был дистанцироваться от национализма, и чтобы Харари ныне говорил об угрозе, что представляет оный?

И вот тут мы подходим к главной, по моему мнению, проблеме либерализма – это неспособность вырабатывать лояльность, который приводит к фракционализму.

Эта проблема, главным образом, вытекает из подрыва доминировавшей концепции «божественного права королей», который осуществила гуманистическая концепция «власти от народа», то есть – демократия. Когда власть исходит от народа, главной целью групп интересов становится получение и сохранения этой самой власти, что происходит путем завлечения максимально возможного количества электората под свое крыло. Таким образом, главной целью групп интересов становится реализация собственных интересов и интересов электоров, а не всей нации. Что приводит нас к выводу о том, что демократическим системам свойственен ярко-выраженный фракционализм, который значительно замедляет процесс принятия решений и, тем самым, эффективность административного аппарата. 

Демократические системы в XIX ст. вплоть до середины XX столетия находились в перманентном хаосе, разрывая государства различными линиями политики. Яркий тому пример – Третья Французская Республика (один из центров либерализма, на самом деле), Российская Империя вплоть до 1913 года, когда парламент был распущен, Мексика с самого падения одноименной империи и Испания до начала Гражданской Войны. Безусловно, были и стабильные демократии, вроде американской и английской, где традиции парламентаризма уходят глубоко в историю сих народов, но позволю себе апеллировать к тому, что таковыми они оставались вплоть до Первой Мировой Войны, которая изменила сам устрой мирового порядка. К тому же, описывать их историю и их конечную нестабильность будет гораздо более актуально в перспективе нынешнего времени (привет Brexit, привет американские демократические процессы 21-го века), сейчас же не об этом.

Так, после любого конфликта – появляются победители и проигравшие. Причем, проигравшие могут быть и среди победителей, как показывает нам пример начала ну ОЧЕНЬ веселого периода времени. Любой проигрыш вызывает либо катастрофу, либо реваншизм, либо катастрофу с реваншизмом. Третью Французскую Республику от кромешной тьмы удерживал именно националистический реваншизм – позор, навлеченный Франко-Прусской, стимулировал нацию быть единой даже перед лицом абсолютного ахтунга, провоцируемый собственным правительством (как дело Дрейфуса, допустим). Таким же самым образом, неудовлетворение амбиций Италии заставит одного лысого социалиста создать убойную формулу Третьего Пути, что комбинировал в себе социализм, капитализм (это не каламбур), национализм и традиционализм который захватит разумы ошарашенных пиццеедов. А чуточку позже – один усатый австрийский художник усовершенствует и без того достаточно убойную формулу гипертрофированным национализмом и шовинизмом, в последующий известный как нацизм. Причем, оба позволяли себе генерировать ошеломительное количество лояльности (от которой были напрямую зависимы, в отличии от монархии) и достаточное количество финансов для того, чтобы поддерживать эту самую лояльность. Достаточное для еще одной Мировой Мясорубки, которая будет в десяток раз кровопролитней.

После Первой Мировой Войны активно шла антагонизация немецкого народа за развязывание новой войны (хоть не они ее и начали, будем откровенны). Но тогдашний мировой порядок не позволял обвинять какое-то явление (в данном случае – национализм), который как-никак активно использовали все остальные страны. После Второй Мировой Войны, когда обычному обывателю-электору, который с каждой эпохой расширения избирательного права качественно становился все более бедным и малообразованным (тут стоит понимать, что понимание политические процессов гораздо лучше выходит у потомственной аристократии или ученых, что занимаются всю жизнь изучением оных), основным же антагонистом уже стал национализм как явление, ибо связать её с причинами Второй Мировой Войны (национальный реваншизм германского народа, а не Кайзера, что представлял этот народ) было гораздо проще. Создавался активнейшим образом страх перед национализмом, и мы можем активно видеть это даже по первым пост-военным выборам – побеждают на консерваторы/герои войны, что отстаивали все еще ценности старого до-военного мирового порядка, а социалисты и лейбористы, что предлагали всеобщее благо и послевоенную реставрацию усиленными темпами. Тут еще можно сказать о Советском Союзе и Сталине, что десятком лет ранее проводил индустриализацию бешеными темпами, а в последующем отказался от плана Маршалла, заявив об отсутствии необходимости данной помощи.

Итак, в данном случае я могу уверенно подвести черту под причинами антагонизации нынешними либералами (в том числе и Харара) националистов.

Но так в чем же Харари не прав, и почему его интервью – туфта?

С самых своих первых слов он апеллирует к тому, что, безусловно, является достаточно серьезным вопросом для нас всех – безопасность и процветание. Потому что ни мне, ни читателям, ни кому либо еще действительно не хочется умереть в детстве от болезней, в молодости от войны и в старости от…эм, ядерной войны? Глобального потепления…(ах да, теперь это у нас изменение климата!).

В любом случае, с его самых первых слов мы можем заметить серьезный эмоциональный оттенок, что он придает своим словам. Этот самый эмоциональный оттенок вызван именно что страхом людей перед альтернативной реальностью, где у них нет этих благ, и последующий нарратив о невозможности национализмам выстроить этот самый мировой порядок, где у людей есть эти блага – активно антагонизирует этот самый национализм в глазах читателей, тем самым увеличивая веру в его последующие слова.

Ну а теперь – по полочкам.

Практикующий профессор заявляет на уровне презумпции о том, что именно либеральный мир до сих пор не позволил ему умереть от какой-либо болезни, голода, войны, что она нам принесла эти самые блага. Это, конечно, очень круто, но я позволю себе задать несколько вопросов. Во-первых, насколько высока вероятность того, что в мире, допустим, даже того же самого антагонизируемого глобального национализма, не будет тех технологий, что позволят мне не умереть от какой-либо болезни или голода?

Моим ответом же будет предположение о том, что возможно меньше, потому что нет возможности закупать или изобретать новые вакцины или лекарства, что в статусе-кво происходить в Африке. А возможно наоборот – гораздо больше и даже качественней, ибо из-за постоянной национальной конкуренции между странами-державами и постоянной нужды в определенных ресурсах, светлые умы моего микро-Рейха будут аккумулировать необходимые технологии для эффективного поддержания жизни как это было, допустим, во время всех войн (какое аморальное сравнение), которые, по итогам, позволяли людям подниматься на гораздо более высокий технологический войн, ибо во время оной нужно убивать лучше, а побочные эффекты можно потом будет использовать в мирное время. Даже та же микроволновая печь, что стоит в каждом современном доме, создавалась для американских военных с целью быстрой разморозки продуктов. Я не говорю про гонку вооружений во время Холодной Войны, которая, как следствие, вытекала в гонку за повышение среднего уровня благоустройства гражданина в рамках войны идеологической. Активно это можно видеть, допустим – в гонке британских и советских авиаконструкторов по созданию эффективного гражданского реактивного самолета в 50х-начале 60х годов. Или же космической гонки, толчок к который был спровоцирован вовсе немцами, работавшими над ФАУ-2.

Безусловно, уровень смертности от жертв из-за более частых войн был безусловно выше, я не стану спорить в данном пункте. Мы это рассматривает как безусловно негативное явление ибо никто не хочет допускать потерю собственной жизни на войне. Однако, либеральный мир все также не спасает некоторых одиннадцатилетних мальчиков по всему миру от смерти на войне (пока что не ядерной). Причины можно предполагать долго, но я остановлюсь на допущении того, что его презумпция справедлива лишь для стран, где либеральный мир не давал пока что поводов для возникновения этих самых жертв что в пределах, что за пределами оного. Допустим, Польша (думаю, мой выбор читателю будет предельно ясен, ибо в центрах либерального мира одиннадцатилетние мальчики уже успели погибнуть благодаря взаимной нелюбви Демократии и, допустим, Аллаха).

Далее, Харари рассказывает про то, что националисты занимают реалистическую позицию в международных отношениях, что будет приводить к повышению количеству войн. Да, безусловно, мир-антагонист глобального национализма действительно будет влечь за собой большее количество войн, ибо каждое государство заботится лишь о собственной безопасности. Более того – оно заботится о собственной безопасности и в статусе-кво, и никакой национализм тут не является источником проблем. Так, агрессия путинской России по отношению к Молдове, Грузии и Украине расценивается (реалистами, во всяком случае) именно как презервация статуса-кво и недопущение НАТО предоставления стратегического преимущества в потенциальной войне с Россией. Равно так же, как и США расширяет собственное влияние за пределами океана для того, чтобы не допустить войну на собственном континенте. Это естественный ход международных отношений, в котором есть объекты и субъекты политики, цель которых – обеспечить себе наиболее комфортное выживание. Равно как и Британия сохраняет ряд незначительных островов по всему миру (привет, Фолкленды) или равно как Израиль вынужден всю историю собственного существования бороться за иное, ибо арабы хотят их скинуть а тот самый «либеральный» мир закрывает на это глаза и постоянно давит международными резолюциями. Является все вышесказанное причинами национализма? Скорее всего, это является исключительно стратегическими интересами той или иной стороны для как раз повышения выживаемости своего государства. Так, Советский Союз Сталина создал государства-марионетки не из-за реализации заповедей дядюшки Ленина, а из-за создания буферной зоны под контролем СССР, что разделял два мира. В противном случае, согласно интернациональной доктрине СССР – логичней было бы инкорпорировать оные в свой состав.

Тем самым, я хочу сказать – вопреки условиям, что существуют в мире на данный момент – всегда будет конфликт интересов. Даже если у нас будет единое глобальное правительство Земли – оно обречено на раскол изнутри из-за различных целей различных групп интересов. Во всяком случае – до тех пор, пока человечество не перестанет быть единственным известным фигурантом и не появятся причины-угрозы, из-за которых это самое человечество должно будет расширить свою общую идентификацию до единого человечества. Если более просто – пока не появятся условные космические орки со своим ВААРГХом и не начнут приносить одинаковое количество проблем ВСЕМУ человечеству. До этих пор – мечты Харари о том, что мы единое человечество с едиными проблемами все также остается на уровне чертовой презумпции. Потому что у одних людей проблема прокормить свою семьи в своем родном щитхоуле, а у других – оплатить кредит на новый Ауди А8.

Но ведь Харари говорит, что сейчас у нас просто напросто неправильные политики у власти и нужно выбирать по трем, однозначно, ПРАВИЛЬНЫМ критериям которые сделают жизнь всего человечества лучше. А нужно их выбирать по четырем бриллиантовым вопросам:

Если вас изберут, какие действия вы предпримете, чтобы уменьшить риск ядерной войны?

Какие действия вы предпримете, чтобы уменьшить риски изменения климата?

Какие действия вы предпримете для регулирования таких передовых технологий, как ИИ и биоинженерия?

И, наконец, каким вы видите мир 2040 года? Каким он будет в наихудшем случае? Каков ваш оптимистический прогноз?

И, как человек, что собирается связывать себя с политикой и, возможно, дорогой читатель встанет перед выбором поддержки меня как кандидата – позвольте мне ответить на эти вопросы:

Первое – вообще ничего. Если моему государству будет угрожать условная Россия капитулировать и быть инкорпорированной в ее состав – скорее всего, моим священным обязательством будет либо позаботится о наличии союзника с ядерным оружием, либо самому приобрести это самое ядерное оружие. Как показывает практика Холодной Войны – тотальной аннигиляции действительно никто не хочет, потому ядерное оружие действительно является механизмом уменьшения риска ядерной войны.

Второе – а оно вообще происходит? И даже если да – чем это плохо? У нас каждые десять лет остается десять лет для того, чтобы решить этот вопрос. Пока что Антарктика не растаяла.

Третье – ИИ запретить, биоинженерию продвигать. Если появится еще что-то – посмотреть на потенциальные угрозы и последствия.

Как я вижу мир в 2040 году? Ну, в наихудшем случае когда-то колыбель Человечества, Европа – будет населена арабами, в немного лучшем случае – там будут непонятные социал-синдикалистические республики, что продвигают повестку культурного марксизма и дайверсити. В наилучшем случае – Европа снова станет здоровой, мы вернемся к колониализму, и будет выполнять естественную функцию человечества – эволюционировать и двигаться в будущему, каким бы темным оно ни было.

И да, мой мир ограничивается Европой.

И да, четвертый ответ является иронией, ибо ответ на этот вопрос достоин отдельной статьи.


Якщо вам сподобався цей матеріал – ви можете поширити його в соцмережах